Сегодня исполнилось 60 лет Ромине Пауэр, которую в СССР запомнили по дуэту с итальянским певцом Аль Бано.

На самом деле Ромина американка, оба ее родителя – голливудские актеры. Закончила колледж в Англии. В 1967 году вышла замуж за Аль Бано и стала жить в Италии. В России мало кто знает об их трагедии: в 1994 году у них похитили дочь Илению. И до сих пор не нашли; по всей видимости, ее нет в живых. Спустя пять лет после этого события Аль Бано с ней развелся. Всего в браке с Аль Бано она родила четверых детей.

В Риме дождь. 
Плюс семнадцать. Италию топит циклон.
Вечный город не плачет. Он в мраморе замер отныне.
Захлебнувшись от крика, едва не сорвавшись на стон,
Я – на шквальном ветру… и шепчу, и шепчу Твое имя…

В Риме дождь.
Он уже барабанит в конце этих строк…

Моя армия захватила город Бари в стране Италия. Игра «Война» – [ссылка]

Оригинал взят у bart</lj> в Традиции воспитания детей разных стран

Классическая итальянская пицца «Пепперони» своим названием сразу же выдает главный ингредиент этого блюда, естественно, что эта пицца будет содержать острую колбасу пепперони. Те, кто знаком с этой разновидностью салями, поймет, что эта пицца как раз для тех, кто любит погорячее. Итак, пицца «Пепперони», ее история создания и интересные факты об этом блюде. Во-первых, существуют люди, которые не сталкивались с пепперони в своей жизни. Давайте разберемся, что же это за продукт, и почему он пользуется такой популярностью? Пепперони – это особый вид колбасы салями, родом из Италии. Основной особенностью этого ингредиента является то, что он часто встречается в пиццах итальянского и американского происхождения. Именно пепперони дают этому лакомству особый острый вкус. Уже стерлись из памяти года, когда пицца «Пепперони» появилась на наших столах, известно только, что было это несколько веков назад, когда пицца только-только начала появляться в Италии и распространяться по всему миру. Неудивительно, что пицца «Пепперони» появилась одной из первых, ведь этот сорт салями является классическим итальянским блюдом, поэтому повара сразу же решили добавить острую колбасу в пиццу, чтобы придать ей пикантный вкус. Название этой колбасы происходит от итальянского слова «перец», поэтому сразу понятно, что блюда с этим продуктом будут особенно острыми. Некоторые считают, что пицца «Пепперони» является американской разновидностью пиццы, из-за того, что в американские блюда очень часто добавляется эта колбаса. Повара не остановились на добавлении острой колбасы в состав пиццы, также они решили дополнить блюдо еще и шампиньонами. Все это кулинарное великолепие подается на специальном тесте, которое поливается сверху пицца-соусом и сыром «Моцарелла». В Италии пицца «Пепперони» носит особое название, здесь ее называют «Pizza Diabola» или «Дьявольская пицца». То есть, эта пицца является жарким лакомством. К слову, «Pizza Diabola» называется не только пицца «Пепперони», но и другие виды пиццы, в состав которой входит острая колбаса. Несмотря на острый вкус пепперони, это блюдо пользуется большой популярностью не только среди тех, кто любит погорячее, но и у людей, которые прохладно относятся к острому. Любители пиццы обязательно должны попробовать этот шедевр, ведь уже несколько веков пицца «Пепперони» пользуется большим успехом у людей во всем мире. Этот классический итальянский рецепт пользуется огромным спросом. Дьявольская пицца с острой колбасой создана специально для тех, кто обожает острые ощущения. Поверьте, вы никогда не забудете ее неповторимый вкус.

Пока тебя не посадили насильно в телячий вагон, как многих, слишком многих Макаров, добровольно туда двигаться не следует. Так же, впрочем, как и на Север, где и телят, и их пастыря гостеприимно поджидали Соловки.Но вот куда Макар с удовольствием гонял телят, и не простых, а золотых, так это на юг. В Одессу. Этот солнечный, морской, почти космополитический, не русский, не советский, а точно вольный город из саги Ильфа и Петрова (тот, что у них в «Золотом теленке» именуется Черноморском) был веселым, шальным оазисом в унылой пустыне советской действительности. Одесса, наш личный Париж с элементами милого и анархического большого хутора близ Диканьки и намеками на гриновские Зурбаган, Лисс и Гель-Гью, бросила в серые советские будни плеяду разноцветных талантов (в основном сатириков, потому что даже в советское время в Одессе не разучились смеяться), словно пригоршню конфетти: Валентина Катаева, Юрия Олешу, Илью Ильфа и Евгения Петрова, Эдуарда Багрицкого. Эти теплые ребята, не дураки выпить и закусить, не относились к советской власти серьезно. Не получалось: в Одессе ходули и мрачный пафос не проходили. Советская власть первых пятилеток пыталась отменить жизнь, а одесситы жить умели и любили. На котурны становился один Багрицкий, что простительно: все-таки поэт, они иначе не могут.Для одесситов в Храме русской литературы есть уютный уголок, подальше от алтаря, потому что атеисты из Одессы поиздевались и над Богом, и над его слугами. Остается уповать только на то, что Бог — не зануда и что у него с чувством юмора все в порядке. В одесском уголке Храма явно висят карикатуры на отца Федора и на ксендзов, ходивших по душу Адама Козлевича. Оттуда слышится смех, разбегаются востриковские кролики и раздаются возгласы: «Птицы, покайтесь в своих грехах публично!» и «Ты слышишь ли глас ойца небесного?» Шикарный технократНаш тандем, наша сладкая парочка Ильф и Петров встретились окончательно и соавторились в 1927 г. А до того у этих литературных сиамских близнецов была отдельная жизнь. И мало, очень мало удалось им перехватить воздуха и обстановки Серебряного века. Русская литература на нашем крутом маршруте похрустывает последними крупицами серебра, и скоро, очень скоро в Храм придут те, кто даже родился в Черном квадрате. После 1917-го. А Илья Ильф, который собрал себе псевдоним, короткое и хлесткое «погоняло», на самом деле был Илья Арнольдович, и даже сложнее того: Иехиел-Лейб Файнзильберг. Он родился в октябре 1897г. в Одессе в семье банковского клерка Арье Беньяминовича Файнзильберга и его жены, Миндль Ароновны. В семье было четыре сына. Одному, казалось бы, повезло: он стал французским фотографом и художником и звался Сандро Фазини. Но Париж не был безопасным убежищем для еврея начиная с 1940 г. И это аркадское благополучие обернулось для старшего брата нашего Ильфа большой бедой: виюле 1942 г. петэновский режим депортировал его с женой в Освенцим, и они погибли там. Не помог даже талант, не помогло чувство юмора. Холокост собирал свою страшную дань и с одесситов. Их третий брат, тоже классный фотограф, назвался Мафом, или Мифа. Он умер не так страшно, но тоже слишком рано: в 1942 г., одновременно с парижанином, в Ташкенте, в эвакуации. Слава Богу, не от голода. Только младший брат, Беньямин, один из всех не увлекавшийся фотографией, стал инженером-топографом и умер, дожив до старости, в 1988 г.Трем Ильфам, оставшимся в СССР, вообще-то повезло: никто не сел, никого не расстреляли, никто не погиб в лагерях. Одесса хранила их издалека — как талисман, как добрый гений. А наш Ильф страшно интересовался техникой и тоже не расставался с фотоаппаратом, в чем весьма преуспел. В 1913 г. он окончил техническую школу. Работал в чертежном бюро, на телефонной станции, на военном заводе. После 1917 г. сначала был бухгалтером (бухгалтер Берлага, вице-король Индии,— это маленькая месть осточертевшему финансовому сословию). А потом нашел себя. Злоязычный одессит стал журналюгой. Оказалось, что Ильф — типичная гиена пера. В Одессе он даже редактирует несколько мини-юмористических журнальчиков. В 1923 г. Илья Ильф отправился завоевывать Москву и осел в газете «Гудок».В той самой газете, где толпились изобретатели вечного движения, куда пришла с заметкой о Бендере в руке безутешная мадам Грицацуева, где в столовой можно было съесть кремовое пирожное, похожее на клумбочку, и куда бездарные поэты таскали саги о приключениях вездесущего Гаврилы, который служил то хлебопеком, то порубал бамбук. В «Гудке» веселый одессит прижился и налег на фельетоны. Своего же будущего героя, турецкоподданного, Ильф встретил еще в Одессе. Звали героя Митя Ширмахер, и болтался он в том же клубе поэтов, где состояли все наши добрые знакомые, от Катаева до Багрицкого. Клуб они назвали «Коллектив поэтов». Понятие было в моде. Ноmо был animal collectivus. В любви Ильфу тоже везло. Он влюбился в ангела с золотыми косами и классическим профилем, в ангела-искусствоведа. Они встретились в 1922 г. и уже не расставались до конца. Ангела звали Марусей Тарасенко. Она родила сатирику дочерей — Анну и Александру. Но для полного счастья и успеха, для литературного бессмертия Ильфу чего-то не хватало. И это «что-то» звалось Евгений Петров. Валька его обокралО детстве Евгения Петрова мы знаем почти все благодаря романам его старшего брата, Валентина Катаева. Евгений Петров родился в семье Катаева, учителя истории, в 1903 г. Он был на шесть лет моложе Ильфа. Евгений — это и есть Павлик из «Паруса одинокого», «Хуторка в степи» и «Электрической машины». Благонравный Павлик с круглыми карими глазами, копивший деньги на велосипед в жестянке из-под какао «Эйнем». Это он вечно ябедничал отцу и тете на старшего брата.Это Женя-Павлик надкусил как-то в Сочельник все пряники на елке; это он выиграл в лото у пароходной прислуги по дороге в Италию несколько пиастров и объелся рахат-лукумом. И это его обокрал однажды старший брат Петька, то есть Валька, когда проигрался в «ушки». Братец просто-напросто выпотрошил его копилку, где было 42 копейки медью и серебром. Валентин Катаев увидит своего Павлика-Женьку в гробу и опишет этот ужас в повести «Ветер».Евгений Петров (Катаев) в 1920 г. закончил чудом не закрытую классическую гимназию и стал корреспондентом Украинского телеграфного агентства. Интересно, что Ильф тоже телеграфа не миновал, только подвизался он в Российском телеграфном агентстве, знаменитом РОСТе. Там он делал подписи к карикатурам, туда брали его фотоснимки. АЖеня обрабатывал украинскую телеграфную ниву, а потом три года прослужил в уголовном розыске. Работа была опасная, интересная и очень хорошо оплачиваемая. Женя был тихий, но упорный и не трусливый инспектор. А жуликов в Одессе было навалом. Это мы знаем от другого одессита, Льва Славина, автора «Интервенции». «Губернский розыск рассылает телеграммы, что вся Одесса переполнена ворами, и что настал критический момент, и заедает вредный элемент». В 1923 г. Женя тоже приезжает в Москву, и в нем тоже прорезается талант «шакала ротационных машин». Он начинает в журнале «Красный перец», а в 1926 г. переходит в газету «Гудок». Шакал и гиена обретают друг друга, примериваются, и в 1927 г. начинается их соавторство и работа над бессмертными «Двенадцатью стульями». Цветики-советикиТе, кто разобрал на цитаты, как конструктор «Лего», «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка» (а ведь эти две книжки стали Библией советского студента-интеллигента, а в 60-80-е — советского тинейджера из хорошей семьи), никогда не отдавали себе отчета в причинах своего трепетного отношения к этой классике. В 1928 г. выходят «Стулья», в 1931-м — «Теленочек». В том же, кстати, ключе сделаны издевательские скетчи «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». Тот же 1928 г. Те же советские трудящиеся. Такие же, как в дилогии. Есть об кого зубы поточить. Как уже заметил Остап Бендер, ему попадались исключительно глупые души. А Ильфу и Петрову — исключительно глупые трудящиеся. Что в Черноморске, что в Колоколамске, что в Москве, что в Старгороде. А может, умных и не было?Ильф и Петров, коварные журналюги, протащили в массовую печать самиздат и сделали из пафосной, лживой, ходульной пятилетки (плюс из «великой» индустриализации), из всех этих строек: Турксибов, ДнепроГЭСов — посмешище. На века вперед. И так ловко втерли очки ГПУ, что не сели в тюрьму и не встали к стенке. Хотя стерли советскую действительность в порошок. Зубной. Схема такая. Есть песня, дурацкая агитка: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это». Приходят остроумные дети 60-х, пионеры из Мальчишей-Плохишей, которым эта казенщина давно надоела, и пишут пародию: «Смело мы в бой пойдем за суп с картошкой и повара убьем столовой ложкой». Дураков нет искать военную тайну или воевать с буржуинами. Ритм сохранен, размер сохранен, есть и бой, и смелость. А по сути — пародия. Вот такой бой за суп с картошкой и такой «наезд» на повара предлагают нам Ильф и Петров.Аркадий Беленков, отсидент сталинских времен, литературовед и эмигрант, обозвал Ильфа с Петровым прихлебателями и соратниками советской власти за то, что они осмеяли русскую интеллигенцию в лице Васисуалия Лоханкина. По-моему, Беленков неправ. «Стулья» и «Телок» — не «Архипелаг», о жизни лагерей там ничего, естественно, нет. А на воле достойных людей не было. Они и антисоветчиков-болтунов, из тех, что никогда ничего не делают, осмеяли. Союз «Меча и орала» — это отражение деятельности тех, кто пошел работать на советскую власть (а пошло большинство), или сдался большевикам и сложил оружие, или уплыл в Константинополь играть на тараканьих бегах. Словом, «заграница нам поможет», а убеждения у нас — «Всегда!». А«гиганты мысли» и «отцы русской демократии» почему-то 90 лет подряд смотрят, как Киса с Бендером, в чужой карман или на чужой шашлык. Полная тайна вкладов. А пока надо поделить места губернаторов или вытянуть пост городского головы. О бессмертные Ильф и Петров! Вам это сегодняшнюю оппозицию, которая уже несколько лет подряд виртуально делит президентские места, не напоминает? И чем Старгород отличается от Кирова или Сочи для охотников за званиями в 20-е годы ХХ века или в 2009 г.?Старгород, Черноморск и Москва дают нам целую плеяду зануд, жуликов, лузеров и дураков. Это и есть замечательный советский народ в разрезе. Жалкие ударники, тупые и восторженные. Жалкие жулики. Жалкое дворянство, работающее в загсе и мечтающее о стуле с собственными бриллиантами. Жалкие батюшки, мечтающие о свечных заводиках. Жалкие подпольщики. Жалкие лавочники. Жалкие обыватели. Диссиденты вроде Кая Юлия Старохамского, прикидывающиеся психами. Смешные демарши несогласных из ассортимента клиники профессора Титанушкина: «И ты, Брут, продался ответственным работникам!» Глупость не может быть героической. Глупость бывает только смешной. Легко, без особой даже злобы, с помощью Вергилия-Бендера, проводят нас два бесстрашных сатирика по Стране Советов. И никакого героизма. Оказывается, живут в СССР «цветики-советики», и чем больше они о себе мнят, тем они смешнее. Вот вам индустриализация и первая пятилетка: «Мой первый слог сидит в чалме, он на Востоке быть обязан, второй же слог известен мне, он с цифрою как будто связан». И самое блестящее: «Четвертый слог поможет Бог узнать, что это есть предлог». Конечно, бежать, бежать к чертовой бабушке, в Рио-де-Жанейро. Идея хорошая, но как бежать из СССР с золотым блюдом в штанах, в бобровой шубе, без паспорта и визы? И здесь уже смешным делается сам Остап Бендер, alter ego авторов. Они грустно посмеиваются сами над собой. Из СССР не убежишь. После, добравшись до Америки, Ильф и Петров тоже не убегут: в СССР ведь останутся заложниками их семьи. Все схвачено и все схвачены. И все смешны, в том числе и оба сатирика. А глупая советская власть ничего не поняла, и дела авторов идут в гору. После «Двенадцати стульев» боссы от литературы вообразили, что соавторы «бичуют» «бывших» и мещан и воспевают советскую действительность (где питаются фальшивым зайцем или вегетарианскими сосисками). С 1932 г. соавторам доверяют писать фельетоны для главной газеты страны, «Правды». У Ильфа появляется отдельная квартира в писательском доме в Лаврушинском переулке! И не эту ли квартиру залило, когда этажом выше Маргарита на пару с Булгаковым топили в ванне всем известный костюм?И вот в 1935 г. компаньоны Ильф и Петров совершают путешествие в США. Им стоило большого труда выбить эту поездку, вспоминает младшая дочка Ильфа, Александра. Кстати, она потом издавала дневники двух своих отцов: и Ильфа, и Петрова, потому что дети у них тоже были на двоих. Ильфовские дети. Женя Петров не обзавелся семьей.Поездка в США двух сатириков — это еще одна диверсия. Правда, на последней странице походя упомянут товарищ Сталин, но как-то сухо, невпопад и без всякого пиетета (а книга вышла в 1937 г.!). Правда, оба соавтора в конце книги «Одноэтажная Америка» (слава Богу, не «Город Желтого Дьявола») всячески заверяют, что им не хочется жить в США, но как-то неубедительно. Правда, несколько раз в романе устами американцев (не своими!) они хвалят СССР за братство, взаимопомощь и уверенность в завтрашнем дне (не за сытость, комфорт и свободу), но становится ясно, что это по неведению. А читатели из «Одноэтажной Америки» могли узнать неслыханные вещи. 1. Американцы — трудяги, они стоят на своих ногах и не жалуются на других, но винят внеудачах только себя. 2. Американцы гостеприимны больше русских, они общительны и помогают друг другу и даже иностранцам. 3. В Америке потрясающие машины, и американцы (простые американцы!) могут их купить. Америка ездит на машинах. 4. Американцы живут в отличных домах. 5. У американцев полно сказочной электротехники. 6. В Америке свободы от пуза: можно хвалить СССР, и о тебе разве что в газете плохо напишут (но не расстреляют!). 7. Америка на век опередила СССР в техническом отношении.И опять-таки пронесло. Напечатали. А 13 апреля 1937 г. Илья Ильф умер от туберкулеза. Евгения Гинзбург узнала об этом в тюрьме. И позавидовала, что он успел это сделать так вовремя. Он так и ушел с сардонической улыбкой, в элегантной кепке и в клетчатых штанах. И стало понятно, что на этом Мефистофеле с трубкой держалось соавторство. Один Женя Петров ничего не смог путного написать. Хлопотал об издании дневников друга, его «записных книжек». Да и время к шуткам не располагало. Над страной громыхал искрежетал Большой Террор. В 1940 г. Женя Петров решил подстраховаться и вступил в компартию. Васисуалий Лоханкин и сыновья лейтенанта Шмидта одобрили бы его. Начинается война, и Женя становится военным корреспондентом. В 1942 г. он летит из осажденного Севастополя. Он не долетел. Самолет сбили. В конце концов, ему тоже повезло. Быстрая легкая смерть. Не как у Бабеля и Мейерхольда. Сатирики ушли и стали недосягаемы. А смех остался, смех над страной во всю глотку, на всю страну. Они посмеялись последними.

Мы с мужем православные, а сейчас живём в Италии и думаем покрестить сына в католической церкви. Был ли у кого-нибудь такой опыт и можно ли так поступить.

Моя армия захватила город Флоренция в стране Италия. Игра «Война» – [ссылка]

 === Стивен Кинг. Оставшийся в живых === Рано или поздно в процессе обучения у каждого студента-медикавозникает вопрос. Какой силы травматический шок может вынести пациент?Разные преподаватели отвечают на этот вопрос по-разному, но, как правило,ответ всегда сводится к новому вопросу: Насколько сильно пациент стремитсявыжить? 26 января. Два дня прошло с тех пор, как шторм вынес меня на берег. Этим утром яобошел весь остров. Впрочем, остров – это сильно сказано. Он имеет стодевяносто шагов в ширину в самом широком месте и двести шестьдесят семьшагов в длину, от одного конца до другого. Насколько я мог заметить, здесь нет ничего пригодного для еды. Меня зовут Ричард Пайн. Это мой дневник. Если меня найдут (когда?), ядостаточно легко смогу его уничтожить. У меня нет недостатка в спичках. Вспичках и в героине. И того и другого навалом. Ни ради того, ни радидругого не стоило сюда попадать, ха-ха. Итак, я буду писать. Так илииначе, это поможет скоротать время. Если уж я собрался рассказать всю правду – а почему бы и нет? Ужвремени-то у меня хватит! – то я должен начать с того, что я, РичардПинцетти, родился в нью-йоркской Маленькой Италии. Мой отец приехал изСтарого Света. Я хотел стать хирургом. Мой отец смеялся, называл менясумасшедшим и говорил, чтобы я принес ему еще один стаканчик вина. Он умерот рака, когда ему было сорок шесть. Я был рад этому. В школе я играл в футбол. И, черт возьми, я был лучшим футболистом извсех, кто когда-либо в ней учился. Защитник. Последние два года я играл засборную города. Я ненавидел футбол. Но если ты из итальяшек и хочешьходить в колледж, спорт – это единственный твой шанс. И я играл и получалсвое спортивное образование. В колледже, пока мои сверстники получали академическое образование, яиграл в футбол. Будущий медик. Отец умер за шесть недель до моегоокончания. Это было здорово. Неужели вы думаете, что мне хотелось выйти насцену для получения диплома и увидеть внизу эту жирную свинью? Какпо-вашему, нужен рыбе зонтик? Я вступил в студенческую организацию. Онабыла не из лучших, раз уж туда попал человек с фамилией Пинцетти, новсе-таки это было что-то. Почему я это пишу? Все это почти забавно. Нет, я беру свои словаобратно. Это действительно забавно. Великий доктор Пайн, сидящий на скалев пижамных штанах и футболке, сидящий на острове длиной в один плевок ипишущий историю своей жизни. Я голоден! Но это неважно. Я буду писать этучертову историю, раз мне так хочется. Во всяком случае, это поможет мне недумать о еде. Я сменил фамилию на Пайн еще до того, как я пошел в медицинскийколледж. Мать сказала, что я разбиваю ее сердце. О каком сердце шла речь?На следующий день после того, как старик отправился в могилу, она ужевертелась вокруг еврея-бакалейщика, живущего в конце квартала. Длячеловека, так дорожащего своей фамилией, она чертовски поторопиласьсменить ее на Штейнбруннер. Хирургия была единственной моей мечтой. Еще со школы. Даже тогда янадевал перчатки перед каждой игрой и всегда отмачивал руки после. Еслихочешь быть хирургом, надо заботиться о своих руках. Некоторые парнидразнили меня за это, называли меня цыплячьим дерьмом. Я никогда не дралсяс ними. Игра в футбол и так уже была достаточным риском. Но были и другиеспособы. Больше всех мне досаждал Хоу Плоцки, здоровенный, тупой, прыщавыйверзила. У меня было немного денег. Я знал кое-кого, кое с кем поддерживалотношения. Это необходимо, когда болтаешься по улицам. Любая задницазнает, как умереть. Вопрос в том, как выжить, если вы понимаете, что яимею ввиду. Ну я и заплатил самому здоровому парню во всей школе, РиккиБрацци, десять долларов за то, что он заткнул пасть Хоу Плоцки. Я заплачутебе по доллару за каждый его зуб, который ты мне принесешь, – сказал яему. Рикки принес мне три зуба, завернутых в бумажную салфетку. Онповредил себе костяшки двух пальцев, пока трудился на Хоу, так что вывидите, как это могло быть опасно для моих рук. В медицинском колледже, пока другие сосунки ходили в лохмотьях ипытались зубрить в промежутках между обслуживанием столиков в кафе,продажей галстуков и натиранием полов, я жил вполне прилично. Футбольный,баскетбольный тотализатор, азартные игры. Я поддерживал хорошие отношениясо старыми друзьями. Так что в колледже мне было неплохо. Но по-настоящему мне повезло, только когда я начал проходитьпрактику. Я работал в одном из самых больших госпиталей Нью-Йорка. Сначалаэто были только рецептурные бланки. Я продавал стопочку из ста бланководному из своих друзей, а он подделывал подписи сорока или пятидесятиврачей по образцам почерка, которые продавал ему тоже я. Парень продавалбланки на улице по десять-двадцать долларов за штуку. Всегда находиласьмасса кретинов, готовых купить их. Вскоре я обнаружил, как плохо контролируется склад медикаментов.Никто никогда не знал, сколько лекарств поступает на склад и сколькоуходит с него. Были люди, которые гребли наркотики обеими руками. Но не я.Я всегда был осторожен. Я никогда не попадал впросак, до тех пор пока нерасслабился и пока удача не изменила мне. Но я еще встану на ноги. Мневсегда это удавалось. Пока больше не могу писать. Рука устала, и карандаш затупился. Незнаю, почему я беспокоюсь. Наверняка кто-нибудь вскоре подберет меня. 27 января. Лодку отнесло течением прошлой ночью, она затонула в десяти футах отсеверной оконечности острова. Где взять трос? Так или иначе дно напоминаетшвейцарский сыр после того, как лодка налетела на риф. Я уже забрал с неевсе, что того стоило. Четыре галлона воды. Набор для шитья. Аптечку.Блокнот, в котором я пишу и который был предназначен для роли судовогожурнала. Смех да и только. Где вы слышали о спасательной шлюпке, накоторой не было бы ни грамма ЕДЫ? Последняя запись была сделана 8 августа1970 года. Да, еще два ножа, один тупой, другой очень острый, и гибридложки с вилкой. Я воспользуюсь ими, когда буду ужинать этим вечером.Жареная скала. Ха-ха. Ну что ж, по крайней мере я смог заточить карандаш. Когда я выберусь с этой запачканной птичьим дерьмом скалы, я первымделом как следует разберусь с транспортной компанией, подам на них в суд.Только ради этого стоит жить. А я собираюсь жить. Я собираюсь выбратьсяотсюда. Так что не заблуждайтесь на этот счет. Я собираюсь выбраться. (позже) Когда я составлял свой инвентарный список, я забыл упомянуть о двухкилограммах чистейшего героина, около трехсот пятидесяти тысяч долларов понью-йоркским уличным ценам. Здесь он не стоит ни черта. Ну разве это незабавно? Ха-ха! 28 января. Ну что ж, я поел, если только можно назвать это едой. На одну из скалв центре острова уселась чайка. Скалы там столпились в беспорядке, так чтополучилось нечто вроде горного хребта, сплошь покрытого птичьим дерьмом. Янашел кусок камня, который удобно лег мне в руку, и подобрался к нейнастолько близко, насколько осмелился. Она торчала там на скале и смотрелана меня своими блестящими черными глазами. Странно, что урчание моегоживота не спугнуло ее. Я бросил камень так сильно, как только мог, и попал ей в бок. Онагромко вскрикнула и попыталась улететь, но я перебил ей правое крыло. Японесся за ней, а она запрыгала от меня. Я видел, как кровь струйкойстекала по белым перьям. Чертова птица задала мне жару. Когда я оказалсяна другой стороне центральной скалы, моя нога застряла между двумякамнями, и я чуть не сломал себе лодыжку. Наконец она начала понемногу сдавать, и я настиг ее на восточнойстороне острова. Она пыталась добраться до воды и уплыть. Я схватил ее захвост, а она повернула голову и долбанула меня клювом. Тогда я схватил ееодной рукой за ногу, а второй взялся за ее несчастную шею и свернул ее.Звук ломающейся шеи доставил мне глубокое удовлетворение. Кушать подано,сударь. Ха! Ха! Я отнес ее в свой "лагерь". Но еще до того, как ощипать и выпотрошитьее, я смазал йодом рваную рану от ее клюва. На птицах чертова уймамикробов, только инфекции мне сейчас и не хватало. С чайкой все прошло отлично. Я, к сожалению, не мог приготовить ее.Ни одной веточки, ни одной волнами прибитой доски на всем острове, да илодка затонула. Так что пришлось есть ее сырой. Желудок тотчас же захотелизвергнуть ее. Я посочувствовал ему, но не мог ему этого позволить. Я сталсчитать в обратном направлении, до тех пор пока приступ тошноты не прошел.Это помогает почти всегда. Можете представить себе, что эта дрянь чуть не сломала мне щиколотку,да еще и клюнула меня. Если завтра я поймаю еще одну, надо будет еепомучить. Этой я позволил умереть слишком легко. Даже когда я пишу, я могупосмотреть вниз и увидеть на песке ее отрезанную голову. Несмотря на то,что ее черные глаза уже покрылись тусклой пленкой смерти, она словно быусмехается мне. Интересно, у чаек есть хоть какие-нибудь мозги? Съедобны ли они? 29 января. Сегодня никакой жратвы. Одна чайка села недалеко от верхушки каменнойглыбы, но улетела, прежде чем я успел "передать ей точный пас вперед",ха-ха! Начала отрастать борода. Чертовски чешется. Если чайка вернется и япоймаю ее, вырежу ей глаза, прежде чем прикончить. Я был классным хирургом, доложу я вам. Они запретили мнепрактиковать. Правда, забавно: все они занимаются этим, но превращаются втаких ханжей, когда кто-нибудь попадется. Знали бы вы, как меня вздрючили. Я так натерпелся за время своих приключений в роли практиканта, чтонаконец открыл свою собственную практику на Парк Авеню. И все это безпомощи богатого папочки или высокого покровителя, как это сделало столькомоих "коллег". Когда практика моя закончилась, мой папаша уже девять летлежал на кладбище для бедняков. Мать умерла за год до того, как у меняотобрали лицензию. Это было чертовски скверное положение. Я сотрудничал с полудюжинойфармацевтов с Ист-сайда, с двумя крупными поставщиками лекарств и покрайней мере с двадцатью другими врачами. Я посылал пациентов к ним, а онико мне. Я делал операции и прописывал им необходимые обезболивающиесредства. Не все операции были так уж необходимы, но ни одну из них я несделал против воли больного. И никогда у меня не было пациента, которыйпосмотрел бы на рецептурный бланк и сказал бы: "Мне это не нужно". Ну,например, я им делал операцию на щитовидной железе в 1970 году, и онипринимали обезболивающие еще в течение пяти или десяти лет, если я имсоветовал это. Иногда я так и делал. И вы понимаете, что не я один. Онимогли себе позволить приобрести такую привычку. Ну а иногда пациенту плохоспалось после небольшого хирургического вмешательства. Или он становилсяслегка нервным после приема диетических пилюль. Или либриума. Все этоможно было легко поправить. Раз – и готово! Если бы они не получили это отменя, они получили бы это от кого-нибудь другого. Затем налоговая служба наведалась к Лоуэнталю. К этому козлу. Онипригрозили ему пятью годами, и он им продал полдюжины имен. Онипонаблюдали за мной немного, а когда они завалились, то на мне висело насрок побольше пяти лет. Там было еще несколько дел, в том числе ирецептурные бланки, которыми я по старинке продолжал промышлять. Забавно:мне это было на хрен не нужно, я занимался этим по привычке. Трудноотвыкнуть от лишней ложечки сахара. Ну что ж, я кое-кого знал. Я дернул за кое-какие нити. Парочку людейя бросил на съедение волкам. Ни один из них, впрочем не был мнесимпатичен. Каждый из них, по правде говоря, был порядочным сукиным сыном. Боже, как я голоден. 30 января. Чаек сегодня нет. Напоминает таблички на тележках разносчиков.ПОМИДОРОВ СЕГОДНЯ НЕТ. Я зашел по грудь в воду, сжимая в руке острый нож.Я простоял под палящим солнцем на одном месте в полной неподвижностичетыре часа. Два раза я думал, что хлопнусь в обморок, но начал считатьнаоборот до тех пор, пока не пришел в себя. За все это время я не видел ниодной рыбины. Ни одной. 31 января. Убил еще одну чайку, точно так же, как и первую. Был слишком голоден,чтобы помучить ее, как собирался. Я выпотрошил и съел ее. Потом выдавил изкишок всю дрянь и съел их. Странно чувствовать, как жизненные силывозвращаются. А я уж было немного испугался. Когда я лежал в тениздоровенной центральной скалы, мне показалось, что я слышу голоса. Моямать. Мой отец. Моя бывшая жена. А хуже всех тот китаец, который продалмне героин в Сайгоне. Он шепелявил, может быть, потому, что у него былчастично отрезан язык. "Ну же, давай", – раздался его голос из пустоты. "Давай, попробуйсамую малость. Ты и думать тогда забудешь про голод. Это замечательнаяштука…" Но я никогда не принимал никакой гадости, даже снотворныхтаблеток. Лоуэнталь покончил жизнь самоубийством, я не рассказывал вам об этом?Этот козел. Он повесился в том, что раньше было его кабинетом. Как мнекажется, он оказал миру большую услугу. Я хотел снова стать практикующим врачом. Кое-кто, с кем яперемолвился словечком, сказал мне, что это можно устроить, но что этобудет стоит очень больших денег. Больше, чем ты можешь себе представить. Уменя в сейфе лежало сорок тысяч долларов. Я решил, что надо попытатьсчастья и пустить их в ход. А потом удвоить или утроить сумму. Я пошел на встречу с Ронни Ханелли. Мы с Ронни играли в колледже вфутбол. Когда его младший брат решил податься в интерны, я помог емуподыскать местечко. Сам Ронни учился на юриста, ну не смех? В квартале,где мы вместе росли, мы называли его Ронни-Громила. Он судил все игры смячом и клюшкой и хоккей. Если тебе не нравились его свистки, у тебя былвыбор: держать рот на замке или грызть костяшки. Пуэрториканцы звали егоРонни-Макаронник. Это задевало его. И этот парень пошел в школу, а потом вюридический колледж и с полпинка сдал свой экзамен на адвоката, и открыллавку в нашей окраине, прямо напротив бара. Закрываю глаза и вижу, как онрассекает по кварталу на своем белом "Континентале". Самый крупный делец вгороде. Я знал, что у Ронни для меня что-то найдется. "Это опасно", – сказалон. "Но ты всегда сможешь о себе позаботиться. А если дело выгорит я тебяпознакомлю с двумя парнями, один из них госуполномоченный". Он назвал мне два имени. Генри Ли Цу, здоровенный китаец и Солом Нго,вьетнамец. Нго был химиком. За солидный куш он проверял товар китайца.Китаец время от времени выкидывал номера. Заключались они в том, чтопластиковые пакеты бывали набиты тальком, порошком для чистки раковин,крахмалом. Ронни сказал, что однажды за свои штучки ему придетсярасплатиться жизнью. 1 февраля. Пролетал самолет. Прямо над островом. Я попытался взобраться на скалуи подать ему знак. Нога попала в расщелину. В ту самую чертову расщелину,в которую я угодил в тот день, когда убил свою первую птицу. Я сломаллодыжку. Двойной перелом. Словно выстрел раздался. Боль была невероятная.Я вскрикнул и потерял равновесие. Я замахал руками как сумасшедший, но неудержался, упал, ударился головой и потерял сознание. Я очнулся только всумерках. Из раны на голове вытекло немного крови. Лодыжка распухла какавтомобильная шина, и вдобавок я получил серьезный солнечный ожог. Яподумал, что если солнце посветило бы еще часок, я весь бы пошелволдырями. Притащившись сюда, я провел остаток ночи ежась от холода и плача отболи и досады. Я продезинфицировал рану на голове, прямо над правойвисочной долей, и перевязал ее так хорошо, как только мог. Простоповерхностное повреждение кожи и небольшое сотрясение, мне кажется. Но моялодыжка… Тяжелый перелом в двух, а, может быть, и в трех местах. Как я теперь буду гоняться за птицами? Наверняка должен быть поисковый самолет, который ищет оставшихся вживых пассажиров "Калласа". Шторм, возможно, отнес шлюпку на много миль оттого места, где он затонул. Они могут с

  На днях Астрахань посетила  Розанна Джакуинта (Rosanna Giaquinta) – профессор Венецианского университета Ка Фоскари, член Совета аспирантуры "Языки, культуры и общество" Венецианского университета. Профессор университета Удины (Италия), заместитель Ректора по связям и проектам с Российской Федерацией. Известный переводчик русской литературы на итальянский язык.

Мне выпала возможность прогуляться по новым залам дворца искусства и по-фотографировать.